Коготь. Цветок. Вечность

Заглядывая в мастерскую художника-ювелира и эмальера Анастасии Номар, ожидаешь увидеть что угодно, но не любовно организованный частный музей.

На входе вас встречают 18-летний сиамский кот Пуня (у него тут прописка) и что-то вроде милой сувенирной лавки.

― Это авторская керамика Владимира Бабурова с символикой Хабаровска, ― улыбаясь, объясняет хозяйка. ― До сих пор периодически ее делаю по оставшимся пластиковым формам, и люди весьма охотно покупают.

Память и спасенный фонарь

Владимир Филиппович, известный дальневосточный скульптор и автор памятника Николаю Задорнову на набережной Амура, был прежде всего ее учителем. Здесь они проработали бок о бок 15 лет. Так что после смерти мастера она превратила самую просторную комнату в пространство памяти.

Весь периметр отдан разнокалиберным скульптурам: гипсовые, металлические и деревянные, классические, авангардные и парадные, они расположены от пола до высокого потолка, живут и дышат. Небольшой Чехов соседствует с огромным портретом офтальмолога Святослава Федорова, бюсты Невельского и Муравьева-Амурского ― со скорбящими ангелами и почти абстрактными удлиненными силуэтами.

― Вот это разбег! ― трудно не удивиться разнообразию.

― Да, Владимир Филиппович был очень разносторонним, ― подтверждает Анастасия. ― Эмали тут на стенах тоже либо его авторства, либо из его коллекции. Именно он привез эту технику на Дальний Восток где-то в 1980-х из Прибалтики. А до тех пор никто у нас с ними не работал. Еще он оставил камеи на агате, серию портретов и даже написанные стихи.

Художница признается, что иногда принимает здесь небольшие группы с тематическими экскурсиями. Но в основном люди приходят по отдельности, и она с удовольствием рассказывает им все, что знает о своем наставнике. В середине комнаты ― гостевая зона: два огромных кожаных кресла с резьбой по спинкам, изящный диванчик и небольшой столик, где она наливает посетителям собственноручно сваренный кофе и подает шоколад в ажурной металлической вазочке.

А если за окном сгущаются сумерки, то зажигает… большущий городской фонарь. Серьезно. Рассказывает, что буквально спасла его с улицы: упавший со столба плафон был весь в грязи и использовался как мусорка.

― Когда Владимира Филипповича не стало, здесь были завалы, ― вспоминает Анастасия и слегка вздыхает. ― Я разгребала их месяцами, зато теперь чисто и красиво. И получилось что-то вроде мемориальной квартиры.

Жажда цвета

Ее присутствие в этой гостиной выдают только пара стеклянных витрин да несколько изделий на боковой полке, рядом со стекающими вниз, как у Дали, часами. Территория самой Анастасии начинается дальше — с печи на массивных цепях.

— Они нужны для страховки: агрегат тяжеленный, а стол все же ненадежный, — объясняет художница. — Тут я запекаю уже собственные эмали. Вот эти, пейзажные, с голубым небом, только забрала после оформления в рамы: совсем свежие, их почти никто еще не видел.

Через коридорчик — рабочая зона, и тут уже не до изящества: горелка, станки, высокий шкаф с ящичками («штихели», «надфили», «неизвестные железки» — методично подписаны они). И старый крепкий стол, на шероховатой поверхности которого — эскизы будущих украшений и их элементов.

— Так получается, что я очень часто дорисовываю что-то прямо по ходу дела, — пожимает она плечами.

Ну а Владимир Бабуров наблюдает за процессом с портрета на стене. Без него тут никуда.

Готовые произведения хранятся в небольшой дальней комнате, где совсем по-домашнему: цветок в горшке, диванные подушки и трогательный плед с тигром, связанный ее мамой. Подводя меня к работам, ювелир задумывается:

— Иногда мне кажется, что мои эмали и украшения делают два разных человека, а не я одна. Между ними буквально ничего общего. Конечно, картины, даже эмалевые, — абсолютно другой вид искусства. Это плоскость, там иные законы. А еще у меня есть огромная потребность в цвете — сочном, насыщенном. В ювелирные изделия его особенно не поместишь — они все-таки больше про объем.

Первобытное эхо

Это правда: для своих колье, браслетов и колец она выбирает выразительные крупные формы, сложные линии и неочевидные материалы. Много работает с самоцветами (далматиновой яшмой, кварцами, лазуритом) и особенно любит органику: иглы морского ежа, зубы кабарги, когти медведя и орла. Такие штуки у нее запросто вырастают из цветка или завитка. Анастасия считает, что это очень по-женски:

— Дело в том, что мы все вышли из древности, из пещеры, где женщина тоже была и воинственной, и сильной. Когда мужчина уходил за мамонтом, кто охранял и защищал жилище? Она. И боролась, и дралась. Женщины и сейчас любят носить мех и сумки из кожи крокодила ― как думаете, почему? Первобытные чувства до сих пор живы в нас, просто мы часто не можем их выразить. Ну а для меня все это вообще очень органично — я ведь выросла на пасеке в тайге!

Раскрыть «дикий» потенциал помог как раз учитель. Это Бабуров подсказал ей, какие материалы и как использовать. Тут не получается не спросить: не боязно ли было идти под крыло крупного мастера? Невольно вспоминаешь скульптора Бранкузи, который отказался учиться у великого Огюста Родена, сказав: «В тени большого дерева ничего не растет».

— Когда мы стали работать вместе, Владимир Филиппович уже занимался только скульптурой, так что получилась гармония, — вспоминает художница. — А до этого он 30 лет посвятил ювелирному делу: все попробовал, пережил и перестал им гореть. Первым в Хабаровске начал делать авторские работы, практически вся интеллигенция носила его украшения. Но они не сохранились — были проданы. Да и создавались в первую очередь для ношения. Тут мы с ним различаемся: я со временем вышла на другую ювелирку ― почти станковую. Знаете такое понятие? Оно означает, что произведение самодостаточно и не зависит от прикладной функции.

Так что основной путь ее работ ― не в магазины и шкатулки (хотя и так бывает), а на выставки и конкурсы. К примеру, в музей истории камнерезного и ювелирного искусства в Екатеринбурге, который дважды купил ее комплекты для своей коллекции. И выбрал именно органику: минералами самоцветный Урал вряд ли удивишь, а тут очень даже получилось.

― Для автора это высшая награда, ― улыбается Анастасия. ― А еще у меня есть традиция: если где-то выставляюсь, дарю изделие в фонды. Художник должен оставаться в музейных собраниях ― так нужно для вечности.

Продать, а что дальше?

Мы пьем кофе в «памятной» гостиной. На мне одно из ее невероятных колье ― «Ледоход» с медвежьим когтем и необработанными кристаллами кварца на черной бархатной ленте. Примерить свое искусство она всегда дает охотно:

― Некоторые просто побудут в моих украшениях, и им становится хорошо. Кстати, не очень понимаю, когда говорят, что они слишком большие. Ничего подобного! Они соразмерны: вот грудь, вот колье, вот ухо, а вот серьга, я же вижу своими глазами. Мне кажется, в нас просыпается наследие советской бедности, когда надо было быть скромными: если кулончик, то настолько маленький, что даже трудно заметить.

Я не удерживаюсь и интересуюсь: почему, на ее взгляд, в ювелирных магазинах и сегодня так мало красивых вещей?

Хозяйка мастерской в ответ лукаво посмеивается:

― Вот один художник хорошо объяснил: есть живопись, а есть обои. Совсем разные вещи, хотя и то, и другое предназначено для стен. Почему вы приходите в магазин обоев и хотите найти там живопись?

Справедливо. Это не значит, что ювелир Анастасия Номар совсем не делает украшения просто для того, чтобы их носили. Порой делает, хотя очень давно не работает на заказ:

― Дала себе такой зарок, потому что для меня это самое сложное. Есть чистое творчество, без правил и рамок. А когда попадаешь в рамки, это уже дизайн. Ведь что такое заказ? Учесть размеры, материал, вкус клиента ― очень много условий. Начинаешь их выполнять, и искусства не получается. Да и смысл? Если вы не можете выбрать из моей огромной коллекции, то что еще я могу для вас сделать?

Коллекция и правда огромная. Художница прикидывает — больше ста единиц — и задумывается: а вообще есть ли у кого-то еще такая? Обычно изделия расходятся по покупателям, зато собственное собрание позволяет проводить персональные ювелирные выставки, крайне редкие в нашей стране. Ее последняя, «Праздник» в Гродековском музее, длилась четыре месяца — невероятная роскошь. Еще лет 20 назад о таком и мечтать было нельзя: украшениям позволяли разве что полежать рядом с «основным» — живописью и графикой.

— Ситуация переломилась, и надеюсь, что я в этом поучаствовала, — замечает Анастасия. — Понимаю, что многим трудно воспринимать ювелирное дело именно как искусство. Мне периодически говорят: «Вот если бы все твое продать…», а я отвечаю: «И что дальше? Купить «Лексус»?»

И это хороший вопрос. Все-таки на «Лексусе», даже новом, трудно въехать в вечность.